It’s four in the morning and I’m turning in my bed
I wish I had a dream or a nightmare in my head
So I drop my imagination and get some sleeping done
Now it’s five in the morning and I’m wishing it was one

Matt Ward “Four hours in Washington”

Все-таки 180 километров в час – это не совсем та скорость, на которой станешь любоваться пейзажами города, если ими вообще стоит любоваться. У Лёни чутье на ментов, он тормозит и пропускает выворачивающий из-за поворота бело-синий «Форд Мондео», на скорости 60. «Мондео!..», – говорит он сквозь зубы. Мент в машине провожает взглядом лёнин «Москвич», на черном металлике кузова которого нарисованы розовые свиньи с ирокезами. Мотор лёниного «Москвича» рычит как взбешенный пес. Он останавливается у подъездов домов, заходит и просит консьержей передать хозяевам квартиры номер такой-то подарок – запечатанную розовую коробку с голубой лентой. Он показывает документы, в том числе поддельное удостоверение курьера DHL, заверяет, уговаривает, ругается, иногда дает деньги. Один консьерж грозиться вызвать, кого следует, Лёня угрожающе засовывает руку за пазуху объемистой куртки с меховым капюшоном, консьерж тянется к кнопке, Лёня вытаскивает огромный носовой платок, громко сморкается и выходит.

К позднему вечеру у него остается последняя коробка – это исключая те три, которые не удалось доставить и пришлось отвезти обратно. Его машина стоит перед подъездом девушки, которую он любит. Вечером, когда он не может заснуть в своей постели он слушает, как живет в груди эта любовь. В окне горит свет. В магнитоле играет Matt Ward “Four hours in Washington”, он постукивает по рулю в такт. Девушка, о которой он думает, живет в той квартире наверху, с другой девушкой. Она невысокая, с мальчишеской улыбкой и короткой осветленной стрижкой.

Лёне не нравится то, что получается, когда на небольшом пространстве собирается большое количество людей. Эта система. Если бороться против вторичных причин – будешь чувствовать себя идиотом, даже в собственных глазах. А причины первичные настолько глубоко и настолько повсюду, что единственный способ изменить мир, который он нашел для себя – это жить в заброшенной деревне. «Даже контркультура, носители которой есть всегда, потому что у них играет гормон, не может уже найти себе объект для протеста, – думает Лёня, постукивая рукой по рулю, – Они оформляют свой протест абстрактно, против не важно чего и всего сразу, идеальный пример – против языка. Превед, красавчег, плять».

Он подносит последнюю коробку к уху, прислушивается, и решает, что пора. Выходит из машины, поднимается на лифте, звонит в дверь. Ему открывает девушка с короткой осветленной стрижкой и улыбается ему своей мальчишеской улыбкой. Она действительно рада, она обнимает его. Ее подруга улыбается ему. Он отдает коробку, тоже улыбается. Большой, неуклюжий, небритый. Она открывает коробку, он теребит ремешок на куртке. В открытой коробке маленький порося, весь в мишуре, жмуриться на свет, отходя от снотворного.

А вот старый текст. Прошлогодний “Снег”. Может даже и не прошлогодний, я уже не помню. Рассказ грустный, но все будет правильно. Я узнавал
А вот саундтресk к нему:

[audio:http://holzweg.ru/wp-content/audio/snow.mp3]

А я почему-то стою и смотрю до сих пор
Как многоэтажный полет зарывается в снег
Янка

Город тонул в потоках первого снега. Снежинки искали свое пристанище после долгого танца и растворялись, сливаясь в единое целое. Они дарили свои последние поцелуи ржавым рельсам, надетым впервые за долгое время теплым вещам, чьим-то досужим ладоням. На перекрестке цветочная лавка – яркие цветные пятна бутонов за белыми волнующимися кружевами.

Карта маршрутов трамваев – снежинка. Бесцветные радужные оболочки пассажиров, направляющихся на работу – снежинки. Гудел мотор, что-то громко щелкало в кабине водителя, шипели динамики над головой. Я смотрел в окно. Дома на фоне снега казались темнее, чем они были на самом деле. В стекле я мог рассмотреть свое отражение. На фоне неба кружилась черная пелена, и уютная пушистая грусть укутывала меня в свою шаль. С утра я встал со странным ощущением приближения чего-то.

Я проснулась с ощущением, что сегодня что-то произойдет. Я прислушивалась к нему во время завтрака, я включила музыку и смотрела на тюль изо льда, плавно спускающийся с неба. Предчувствие поселилось в моем сердце, похожее на протяжную низкою песню виолончели. Я танцевала под этот звук, кружилась по комнате, подхваченная его теплой волной.

Потом мне пришлось долго стоять на остановке, ждать трамвай, смотреть налево. Все звуки стали тише, чем обычно, запахи оттенились снегом. Шуршали мимо призраки людей и машин. Трамвай показался из-за поворота – красный среди белого. Машины тормозили, пропуская садящихся в трамвай людей, метрономы-дворники смахивали снежинки со стекол.

Я сидел, загипнотизированный неторопливым движением трамвая, когда почувствовал свежий нездешний аромат зеленого чая. Я повернулся и встретился взглядом с девушкой, сидящей напротив. Огонь лизнул мое сердце, и оно отозвалось глухими сильными ударами. Я никогда не видел ее, но знал эти глаза где-то глубоко, там, где живут только сны и призраки. Мне грезилось, что мы были двумя кошками, лежащими среди свечей в египетском дворце; были эмбрионами брата и сестры и слышали доносящийся снаружи смех нашей матери; были парой замерших сов, слушающих тишину покрытого снегом и освещенного луной поля. Наши глаза раскрывались все шире в попытке глубже впитать друг друга, и когда мне показалось, что мир сейчас просто исчезнет, она улыбнулась и назвала свое имя.

Мы шли под руку по набережной темной, спящей реки. Наши взгляды притягивало постоянно и стоило лишь взглянуть друг на друга – уже невозможно было оторваться. Это было нереально, я не могла поверить, что человек может так быстро войти в мою жизнь. «ТЫ НЕРЕАЛЬНЫЙ, – шептала я ему. А он улыбался. Это было невозможно, его взгляд заставлял раскрываться навстречу, открывать ему все свое существо и я боялась…

…я рассказывал ей о себе, раскрывал ей себя, и она раскрывалась навстречу. Может быть, мы хотели бы – привыкли быть осторожнее и недоверчивее, но это было как осторожничать, падая с отвесной скалы. Набережные улицы и переулки – город кружил вокруг нас, в то время как мы стояли, исчезнув, поглощенные друг другом.

«Я знаю, что так не бывает, – сказала она под конец, – но ты, помни, слышишь – помни. Потому что нам уже пора, следующая остановка – моя»

Трамвай остановился, девушка встала и вышла. Я проводил ее взглядом, чувствуя, что упускаю что-то очень важное. Она обернулась около остановки и, увидев, что я смотрю не нее, отвернулась. Трамвай тронулся. Я уставился в окно, за которым, кружась, шел снег.

Снег накрыл город, и жизнь стала блеклой как тень. Я потеряла что-то важное и даже не поняла, в какой момент. Я просыпалась, чувствуя, как уплывают куда-то теплые красочные сны, которые я не могла вспомнить. Я забывала порой про еду и про то, что в ложась в постель, принято спать. Подруги говорили мне, что я изменилась.

Я перестал видеться с людьми и отключил телефоны. Бог его знает почему – я, похоже, стал аутичным. По выходным я колесил по городу, не понимая чего ищу. Улицы, трамвайные пути и скрип снега под ногами что-то скрывали от меня, я маялся, сердце горело, и время отслаивалось от него серым пеплом.

Вечерами я сидела в случайных кафешках, согревая чашкой руки и глядя за окно на спешащих с мороза людей. Чего я ждала? Чего искала? Порой, лежа ночью без сна, я абсурдно понимала, что до того как я потеряла это, моя жизнь вообще была лишена смысла. Закрывая глаза, слушая, как под окнами проезжает последний ночной трамвай, я шептала себе, что это пройдет.

А снег ласково и неспешно укрывал измученный город, и полоска на термометрах ползла все ниже. Где-то вдалеке хладнокровные змеи застывали в замерзших ручьях, чтоб проснуться, когда придет тепло. Снег становился белой тушью на чьих-то пушистых ресницах. Снег, казалось, искал чего-то или кого-то… Может быть она живет где-то – его избранница?

В трамвае было необычно тесно, я сидел на заднем сиденье, откинув назад голову, и глядя в серое небо. Какое-то внутреннее чутье сказало мне повернуться и я увидел девушку, идущую по тротуару. Что-то кольнуло внутри, раз, другой… и я понял, что…

Я выпрыгнул из трамвая и бросился бежать. Снег высекал из меня ледяные искры. Ветер обнимал меня на встречу. Ее не было там, и я застыл, слушая глухие удары собственного сердца. Оглянулся. Нет. Нет. Нет. Запах. Да! Это запах ее духов.

Я стояла на набережной, смотрела, как река несет среди льда свои темные воды. Я стояла, оцепенев, потому что чувствовала, что он стоит сзади. Я не слышала, как он подошел, но чувствовала его всем телом, по которому проходили искры. Я боялась, что, повернувшись никого не увижу, и ощущение разлетится стаей кричащих ворон. Я стояла не в силах пошевельнуться. По щеке сползала одинокая холодная слеза.

Снег целовал ее волосы, целовал ее шею и руки. Я боялся развеять образ прикосновением. Меня накрывал ее запах. Нужно ли еще что-то для счастья, если можно вот так стоять рядом? Я почти видел, как пульсируют силовые линии наших эмоций. Потом она повернулась…

и на одном вдохе обняла его.

я прикоснулся лбом к ее лбу, крепко зажмурился и стоял так

Стояла так плача, смеясь и забывая дышать

Большая теплая волна накрыла нас

И руками мы прижимали друг друга все сильнее, чтобы никогда НИКОГДА больше не отпускать.

Потом мы уехали оттуда домой. И каждое утро было свежим и чистым, когда мы просыпались в обнимку в один и тот же момент, улыбались, глядя друг другу в глаза, в теплом темно-зеленом океане, на глубине десятков тысяч метров мы шептали другу: «Я люблю тебя я люблю тебя я люблю тебя я люблю тебя» не было ничего больше, ничего больше не было нужно, наша память стала серой и тусклой в сияние настоящего момента, наши сердца бились в один такт с сердцем мира и лежа в постели, глядя друг другу в глаза, мы видели и слышали голос Ниагарского водопада, шелест опахал и запах благовоний египетских дворцов, холодные снежные лунные поля, рождающихся и умирающих людей, соленые брызги на всех морских побережьях, солнечную тишину в круге Стоунхенджа, одиннадцать котят и их маму, спящих на траве маленького патио в Буэнос-Айресе, Кассиопею, сверкающую в небе над Венецией, кита, грациозно поднимающегося из глубины и уходящего под воду, поле подсолнухов, туманный осенний полдень в предместьях Лондона, оленей на лесной поляне и бесчисленные галактики, вращающиеся, как падающие снежинки. Мы растворялись друг в друге. Это было счастье.

Он вышел на своей остановке и пошел к зданию, в котором он работал. Только кошка, греющаяся в подвале соседнего дома, видела, как на стоптанный снег из трещины в его сердце падали горячие рубиновые капли. Снег ткал над тротуаром свой призрачный узор, целовал его волосы, ее ресницы, его холодные руки, ее нежную шею…