Солнце танцует на заливных лугах. Когда-то здесь была Пушкинская площадь. Макаки, убежавшие из зоопарка, скачут по мезонинам старинных домов. Одежда из затопленных мультибрендовых бутиков плавает, перемешиваясь с листами недавнего тиража газеты «Ведомости». Мрачные остовы автомобилей представительского класса темнеют в гуще воды. Группа людей, которые всегда старались казаться успешными, соорудили в Театральном переулке из столиков ближайшего кафе возвышение и, сидя в чем мать родила, пьют водку, разливая ее из советского термоса. Один из них мертв. В окошке третьего этажа целуется парочка. Девушка-арлекин сидит на краю крыши и, улыбаясь, плачет. Слезы смывают грим с ее лица.

Музыка: Kenji Kawai «Floating Museum»

Удар разбил его позвоночник. Он не знал, что в народе этот поворот прозвали «сломанный хребет» – здесь часто гибли люди.

Друзья, которых у него было не много, называли его за глаза Ваня-как-дела, а чаще Эльфом. Он рано осознал, что значит для окружающих его врожденный синдром Вильямса, и старался сгладить впечатление собственной неполноценности живым общением. «Привет! Как дела?», – спрашивал он у окружающих к месту и не к месту. Не обращая внимания на выражение лица собеседника – жалость, сочувствие, брезгливость или что-то еще, даже не обращая внимания, знаком ли ему собеседник. «Как жизнь? Как работа? Как дети?», – спрашивал он снова и снова, заглядывая в глаза. Он искал в глазах людей «жемчужный ключик» – так он это называл, когда из-за пустых слов вдруг возникал человек и Иван сразу видел его целиком, весь калейдоскоп его жизни, но когда он пытался описать это словами, его не понимали.

«Жемчужный ключик» он умел находить не только в людях, но и в знаниях, которые получал. В детстве он сначала учился в специализированной школе для детей инвалидов. Особенно на уроках биологии и химии, читая какой-то параграф, он внезапно понимал то, что было написано в конце главы или даже далеко за пределами школьного учебника. Но попытки объяснить то, что он понял, обычно воспринимались окружающими как бессмысленные стихи. Ему повезло с учителем, который разглядел в нем этот талант и занимался с ним индивидуально. Учитель научился понимать сложную образную речь ученика, но так и не смог толком научить его объяснять на языке логики сложные конструкции, возникавшие в его голове. Учитель стал сопровождать его по жизни в качестве переводчика – сам он защитил благодаря этому докторскую, а Иван поступил после школы на биофак.

Линия его жизни была похожа на побег плюща, обтекающего выступы в скале. МГУ – работа в затухающем госучреждении – исследовательский проект в огромной корпорации – собственное малобюджетное и узкопрофильное исследование – и вот он здесь, на этом обрыве, пытается понять запах цветов камелии.

Дождь. Закатное солнце. Северный Тайланд. Свинцово-синий асфальт. Он не знает, как называют местные этот поворот. Он прижался к цветку и пытается понять. А в нескольких кольцах змеиной дороги несется джип, за рулем которого сидит Нид.

Обстоятельства рождения Нид практически не оставляли выбора – она стала проституткой. Легендой среди туристов из Евросоюза и США, многие из которых приезжали в Таиланд специально, чтобы переспать с ней. Мама рассказывала ей, что в детстве ее случайно увидел Король и благословил ее. Она верила маме, хотя и не помнила этого – с детства она ощущала чувство абсолютной защищенности, которую не смогла бы объяснить. Нельзя сказать, чтобы она была замкнута, просто, что бы не происходило с ее телом, какие бы мысли не текли сквозь ее голову, она чувствовала у себя внутри сияющий цветок, неприкасаемый для внешних воздействий. Она с радостью делилась сиянием этого цветка. Клиенты из других стран приходили и делали с ней все, что хотели, но в какой-то момент они ощущали что-то. И потом они рассказывали об этом своим близким друзьям – кто-то восторженно, кто-то – пряча восторг в силиконовые каркасы пошлости. Перед сексом она всегда предлагала в подарок тайскую куклу. Большинство клиентов отказывалось.

Сегодня утром она почувствовала тень запаха, и цветок в ее груди откликнулся на него. Она позвонила, сказала, что больна, села в машину и поехала, следуя за этим запахом. Шел дождь. Она ехала весь день.

Иван поворачивается на визг шин и встречается взглядом с Нид. Он видит цветок и чувствует запах. И понимает его. Перед тем, как удар разбивает его позвонки, он смотрит на спирали своей седьмой хромосомы, извивающиеся, и рисующие жемчужный ключ его самого. Он поворачивает этот ключ. Падая, глядя друг другу в глаза, они чувствуют абсолютную защищенность. Чувствуют себя полноценными.

Музыка: Tricky ‘Vulnerable «Car crash»

You leave me hungry
Wanting more
Am I thirsty
I wasn’t sure
See me driving
Through the rain
Why am I driving
I can’t explain

In my car to where you are
I won’t make it
I can’t make it

In my car to where you are
I won’t make it
I can’t make it

Она приехала в деревню года два назад. Звали ее Еленой, она купила у колхоза пустующий дом на окраине с одичавшим яблоневым садом. Была она красивой; не старой и не молодой – никто толком не знал, сколько ей лет. И хотя нельзя сказать, что она стала в деревне своей, но всем полюбилась, была в ней какая-то сердечность. Удивительное дело: мужики, которые по вечерам любили собраться у сельпо, поиграть в домино, когда речь заходила о ней переставали разговаривать матом, хотя все остальное время говорили матом почти постоянно. Да и женщины судачили про Лену совсем не тем тоном, каким обычно сплетничали про соседей. Одни говорили, что она была певицей, другие – что художницей, третьи – что актрисой. Говорили, что она из самой столицы, а кто-то утверждал даже, что она переехала из-за границы. На щеке у нее видели небольшой, но явно недавний шрам.

Когда утренний свет сквозь листья яблонь и тюль проникал в ее спальню, она просыпалась с улыбкой. Умывалась и садилась расчесывать волосы. Ей нравилось, что у нее теперь такие длинные волосы, густые и прямые. Ей нравилось расчесывать их так, как, по ее представлениям, это делали красавицы в старину – наклонив голову и плавно проводя по волосам гребнем. Бывали дни, когда она доставала свои старые вещи и раскладывала их перед собой. Это были самые разные вещи, и все они были связанны с воспоминаниями. Она выбирала какую-нибудь одну и долго внимательно разглядывала ее. Иногда это были грустные воспоминания, иногда радостные. Она впитывала их в себя, как вдыхают давно забытый запах, как будто заполняя себя до краев ушедшими событиями и переживаниями. Потом она убирала все вещи, кроме той, выбранной, и шла с ней вниз по ручью, который тек через деревню. Недалеко от места, где ручей впадал в реку, она опускалась к воде и, держа ладони «лодочкой», погружала свою старую вещь в поток и давала течению унести ее. А потом она приходила домой и рисовала картины. Это могли быть самые разные картины: города или просто природа, животные, иногда какие-то люди или какие-то вещи. Всем в деревне ее картины очень нравились, и она отдавала их просто так любому, кто просил. Деревенские же приносили ей молока, хлеба, овощей с грядок, в общем – кто чем был богат.

А порой, вечерами, когда у нее было настроение, она брала гитару, выходила в сад и пела. Люди – это уже стало у них традицией – услышав, что она поет, собирались (многие даже специально для этого получше одевались) и приходили к ней в сад слушать. Порой ей тихонько – громко почему-то не хотелось – подпевали: какие-то песни были народными, какие-то они успели выучить. Ее соседка из ближайшего дома поила всех чаем, кто-то приносил пирожков, кто-то варенье. Такой вот у них был праздник – «пойти к Лене в сад».

It’s four in the morning and I’m turning in my bed
I wish I had a dream or a nightmare in my head
So I drop my imagination and get some sleeping done
Now it’s five in the morning and I’m wishing it was one

Matt Ward “Four hours in Washington”

Все-таки 180 километров в час – это не совсем та скорость, на которой станешь любоваться пейзажами города, если ими вообще стоит любоваться. У Лёни чутье на ментов, он тормозит и пропускает выворачивающий из-за поворота бело-синий «Форд Мондео», на скорости 60. «Мондео!..», – говорит он сквозь зубы. Мент в машине провожает взглядом лёнин «Москвич», на черном металлике кузова которого нарисованы розовые свиньи с ирокезами. Мотор лёниного «Москвича» рычит как взбешенный пес. Он останавливается у подъездов домов, заходит и просит консьержей передать хозяевам квартиры номер такой-то подарок – запечатанную розовую коробку с голубой лентой. Он показывает документы, в том числе поддельное удостоверение курьера DHL, заверяет, уговаривает, ругается, иногда дает деньги. Один консьерж грозиться вызвать, кого следует, Лёня угрожающе засовывает руку за пазуху объемистой куртки с меховым капюшоном, консьерж тянется к кнопке, Лёня вытаскивает огромный носовой платок, громко сморкается и выходит.

К позднему вечеру у него остается последняя коробка – это исключая те три, которые не удалось доставить и пришлось отвезти обратно. Его машина стоит перед подъездом девушки, которую он любит. Вечером, когда он не может заснуть в своей постели он слушает, как живет в груди эта любовь. В окне горит свет. В магнитоле играет Matt Ward “Four hours in Washington”, он постукивает по рулю в такт. Девушка, о которой он думает, живет в той квартире наверху, с другой девушкой. Она невысокая, с мальчишеской улыбкой и короткой осветленной стрижкой.

Лёне не нравится то, что получается, когда на небольшом пространстве собирается большое количество людей. Эта система. Если бороться против вторичных причин – будешь чувствовать себя идиотом, даже в собственных глазах. А причины первичные настолько глубоко и настолько повсюду, что единственный способ изменить мир, который он нашел для себя – это жить в заброшенной деревне. «Даже контркультура, носители которой есть всегда, потому что у них играет гормон, не может уже найти себе объект для протеста, – думает Лёня, постукивая рукой по рулю, – Они оформляют свой протест абстрактно, против не важно чего и всего сразу, идеальный пример – против языка. Превед, красавчег, плять».

Он подносит последнюю коробку к уху, прислушивается, и решает, что пора. Выходит из машины, поднимается на лифте, звонит в дверь. Ему открывает девушка с короткой осветленной стрижкой и улыбается ему своей мальчишеской улыбкой. Она действительно рада, она обнимает его. Ее подруга улыбается ему. Он отдает коробку, тоже улыбается. Большой, неуклюжий, небритый. Она открывает коробку, он теребит ремешок на куртке. В открытой коробке маленький порося, весь в мишуре, жмуриться на свет, отходя от снотворного.