А вот старый текст. Прошлогодний “Снег”. Может даже и не прошлогодний, я уже не помню. Рассказ грустный, но все будет правильно. Я узнавал
А вот саундтресk к нему:

[audio:http://holzweg.ru/wp-content/audio/snow.mp3]

А я почему-то стою и смотрю до сих пор
Как многоэтажный полет зарывается в снег
Янка

Город тонул в потоках первого снега. Снежинки искали свое пристанище после долгого танца и растворялись, сливаясь в единое целое. Они дарили свои последние поцелуи ржавым рельсам, надетым впервые за долгое время теплым вещам, чьим-то досужим ладоням. На перекрестке цветочная лавка – яркие цветные пятна бутонов за белыми волнующимися кружевами.

Карта маршрутов трамваев – снежинка. Бесцветные радужные оболочки пассажиров, направляющихся на работу – снежинки. Гудел мотор, что-то громко щелкало в кабине водителя, шипели динамики над головой. Я смотрел в окно. Дома на фоне снега казались темнее, чем они были на самом деле. В стекле я мог рассмотреть свое отражение. На фоне неба кружилась черная пелена, и уютная пушистая грусть укутывала меня в свою шаль. С утра я встал со странным ощущением приближения чего-то.

Я проснулась с ощущением, что сегодня что-то произойдет. Я прислушивалась к нему во время завтрака, я включила музыку и смотрела на тюль изо льда, плавно спускающийся с неба. Предчувствие поселилось в моем сердце, похожее на протяжную низкою песню виолончели. Я танцевала под этот звук, кружилась по комнате, подхваченная его теплой волной.

Потом мне пришлось долго стоять на остановке, ждать трамвай, смотреть налево. Все звуки стали тише, чем обычно, запахи оттенились снегом. Шуршали мимо призраки людей и машин. Трамвай показался из-за поворота – красный среди белого. Машины тормозили, пропуская садящихся в трамвай людей, метрономы-дворники смахивали снежинки со стекол.

Я сидел, загипнотизированный неторопливым движением трамвая, когда почувствовал свежий нездешний аромат зеленого чая. Я повернулся и встретился взглядом с девушкой, сидящей напротив. Огонь лизнул мое сердце, и оно отозвалось глухими сильными ударами. Я никогда не видел ее, но знал эти глаза где-то глубоко, там, где живут только сны и призраки. Мне грезилось, что мы были двумя кошками, лежащими среди свечей в египетском дворце; были эмбрионами брата и сестры и слышали доносящийся снаружи смех нашей матери; были парой замерших сов, слушающих тишину покрытого снегом и освещенного луной поля. Наши глаза раскрывались все шире в попытке глубже впитать друг друга, и когда мне показалось, что мир сейчас просто исчезнет, она улыбнулась и назвала свое имя.

Мы шли под руку по набережной темной, спящей реки. Наши взгляды притягивало постоянно и стоило лишь взглянуть друг на друга – уже невозможно было оторваться. Это было нереально, я не могла поверить, что человек может так быстро войти в мою жизнь. «ТЫ НЕРЕАЛЬНЫЙ, – шептала я ему. А он улыбался. Это было невозможно, его взгляд заставлял раскрываться навстречу, открывать ему все свое существо и я боялась…

…я рассказывал ей о себе, раскрывал ей себя, и она раскрывалась навстречу. Может быть, мы хотели бы – привыкли быть осторожнее и недоверчивее, но это было как осторожничать, падая с отвесной скалы. Набережные улицы и переулки – город кружил вокруг нас, в то время как мы стояли, исчезнув, поглощенные друг другом.

«Я знаю, что так не бывает, – сказала она под конец, – но ты, помни, слышишь – помни. Потому что нам уже пора, следующая остановка – моя»

Трамвай остановился, девушка встала и вышла. Я проводил ее взглядом, чувствуя, что упускаю что-то очень важное. Она обернулась около остановки и, увидев, что я смотрю не нее, отвернулась. Трамвай тронулся. Я уставился в окно, за которым, кружась, шел снег.

Снег накрыл город, и жизнь стала блеклой как тень. Я потеряла что-то важное и даже не поняла, в какой момент. Я просыпалась, чувствуя, как уплывают куда-то теплые красочные сны, которые я не могла вспомнить. Я забывала порой про еду и про то, что в ложась в постель, принято спать. Подруги говорили мне, что я изменилась.

Я перестал видеться с людьми и отключил телефоны. Бог его знает почему – я, похоже, стал аутичным. По выходным я колесил по городу, не понимая чего ищу. Улицы, трамвайные пути и скрип снега под ногами что-то скрывали от меня, я маялся, сердце горело, и время отслаивалось от него серым пеплом.

Вечерами я сидела в случайных кафешках, согревая чашкой руки и глядя за окно на спешащих с мороза людей. Чего я ждала? Чего искала? Порой, лежа ночью без сна, я абсурдно понимала, что до того как я потеряла это, моя жизнь вообще была лишена смысла. Закрывая глаза, слушая, как под окнами проезжает последний ночной трамвай, я шептала себе, что это пройдет.

А снег ласково и неспешно укрывал измученный город, и полоска на термометрах ползла все ниже. Где-то вдалеке хладнокровные змеи застывали в замерзших ручьях, чтоб проснуться, когда придет тепло. Снег становился белой тушью на чьих-то пушистых ресницах. Снег, казалось, искал чего-то или кого-то… Может быть она живет где-то – его избранница?

В трамвае было необычно тесно, я сидел на заднем сиденье, откинув назад голову, и глядя в серое небо. Какое-то внутреннее чутье сказало мне повернуться и я увидел девушку, идущую по тротуару. Что-то кольнуло внутри, раз, другой… и я понял, что…

Я выпрыгнул из трамвая и бросился бежать. Снег высекал из меня ледяные искры. Ветер обнимал меня на встречу. Ее не было там, и я застыл, слушая глухие удары собственного сердца. Оглянулся. Нет. Нет. Нет. Запах. Да! Это запах ее духов.

Я стояла на набережной, смотрела, как река несет среди льда свои темные воды. Я стояла, оцепенев, потому что чувствовала, что он стоит сзади. Я не слышала, как он подошел, но чувствовала его всем телом, по которому проходили искры. Я боялась, что, повернувшись никого не увижу, и ощущение разлетится стаей кричащих ворон. Я стояла не в силах пошевельнуться. По щеке сползала одинокая холодная слеза.

Снег целовал ее волосы, целовал ее шею и руки. Я боялся развеять образ прикосновением. Меня накрывал ее запах. Нужно ли еще что-то для счастья, если можно вот так стоять рядом? Я почти видел, как пульсируют силовые линии наших эмоций. Потом она повернулась…

и на одном вдохе обняла его.

я прикоснулся лбом к ее лбу, крепко зажмурился и стоял так

Стояла так плача, смеясь и забывая дышать

Большая теплая волна накрыла нас

И руками мы прижимали друг друга все сильнее, чтобы никогда НИКОГДА больше не отпускать.

Потом мы уехали оттуда домой. И каждое утро было свежим и чистым, когда мы просыпались в обнимку в один и тот же момент, улыбались, глядя друг другу в глаза, в теплом темно-зеленом океане, на глубине десятков тысяч метров мы шептали другу: «Я люблю тебя я люблю тебя я люблю тебя я люблю тебя» не было ничего больше, ничего больше не было нужно, наша память стала серой и тусклой в сияние настоящего момента, наши сердца бились в один такт с сердцем мира и лежа в постели, глядя друг другу в глаза, мы видели и слышали голос Ниагарского водопада, шелест опахал и запах благовоний египетских дворцов, холодные снежные лунные поля, рождающихся и умирающих людей, соленые брызги на всех морских побережьях, солнечную тишину в круге Стоунхенджа, одиннадцать котят и их маму, спящих на траве маленького патио в Буэнос-Айресе, Кассиопею, сверкающую в небе над Венецией, кита, грациозно поднимающегося из глубины и уходящего под воду, поле подсолнухов, туманный осенний полдень в предместьях Лондона, оленей на лесной поляне и бесчисленные галактики, вращающиеся, как падающие снежинки. Мы растворялись друг в друге. Это было счастье.

Он вышел на своей остановке и пошел к зданию, в котором он работал. Только кошка, греющаяся в подвале соседнего дома, видела, как на стоптанный снег из трещины в его сердце падали горячие рубиновые капли. Снег ткал над тротуаром свой призрачный узор, целовал его волосы, ее ресницы, его холодные руки, ее нежную шею…

Я очень люблю дорогу. Может быть потому, что дорога – это такое наполненное смыслом, промежуточное состояние между пунктом А и пунктом Б. Впрочем дорогу без всяких пунктов я тоже люблю =). Люблю сидеть в поезде и смотреть в окно. Когда поезд стоит, тени листьев на оконном стекле, волнуясь, рассказывают о жизни своих воплощенных товарищей. Когда едет – огни городов проплывают плавно и размеренно: близкие быстро, дальние – рыжие огни автострады – медленно. Иногда, видишь в стекле отражения огней с противоположной стороны, поворачиваешься, а там только темнота ночи. Может быть и не было ничего. Еще очень красиво когда в бирюзовом небе над дорогой проносятся провода линий передач. Просто смотреть и ни о чем не думать.

когда воздух огненно-рыжий, а трава изумрудно зеленая. Осень, когда идешь один, по кромке леса и в низком небе дышат задумчивые тучи. Осень, когда музыка – твоя последняя подруга. Осень, когда хочеться улыбаться внезапно, или вдруг закрыться, закутаться в плед и никого не видеть, потому что душа стала хрупкой, как мелодия ксилофона. Когда, хочеться заснуть здесь, а проснуться в совершенно другом месте и совершенно другим человеком. Осень, когда запахи становяться цветными, цвета становяться звуками, а звуки – это как надеть старый вязанный свитер, уже растянутый и потертый, но такой родной…

Я все еще помню. Столько всего и даже еще больше. Ты помнишь табор? Цыгане улыбались легкими, дорогами отмытыми улыбками и пели свои песни. Ты сидела у меня на коленях, мы пили вино.

- Тебе бы пошло стать цыганкой, любимая, – сказал я тебе.

- Давай станем, что нам мешает? – ответила ты.

А потом, когда ты отошла куда-то, ко мне подошел старый цыганский барон и предложил мне отравленного вина. Зачем же я пил его, если знал, что оно отравлено? Разве иначе было нельзя? Мы пили вино, закусывая нашей свободой. А потом умирали с ним долго, под цыганские песни и улыбки. Тогда я узнал его тоску и боль, она была чистой и звенящей, как расстояния.

МЫ БЫЛИ ИЗГНАНЫ ИЗ НАШИХ СНОВ. Я не видел тебя больше. Только обрывки обрывков: фрагмент записки; дыхание на стекле; бессонница, осевшая на твоей подушке удушливой пыльцой; отражение забытое тобой в зеркале специально для меня…

Я порой подбираю их случайно (астрологический знак – «корабль», разве так бывает?.. Фотография со спутника, сделанная еще до того…). Я порой плачу, растворяя в слезах удушдиваю пыльцу, которую приносят мне по ночам пчелы забвения, порой слышу, как глухо ударяется о стены твоя усталость. А в душе вырастает это дерево и приносит свои терпкие плоды – дерево незнания добра и зла.

Complete…

Стрелки старинных часов замерли на двенадцати. Секундная стрелка делает два шага вперед – за полночь; замирает на миг; и снова два па назад. Ни вчера. Ни сегодня. Ни завтра. Эта троица отдыхает где-то в южных широтах, кружит голову доверчивым служащим. Маэстро сидит в кресле и играет на виолончели, длинные ленивые пальцы перебирают струны, подчиняют себе гибкий смычок. Перед ним его гостья – дама в черном вечернем платье и шляпке с вуалью. Некоторое время она наблюдает, как плавает в ритме приливных волн танго серебряное кольцо с ониксом. Затем смотрит в окно. Там, за изящной литой рамой – английский сад – геометрические абстракции деревьев, кустов, дорожек, тропинок и беседок, увитых цветами. По комнате кружиться запах ванильного табака и индийских благовоний.

- Честно говоря, сударыня, я не сомневался, что Вы навестите меня, – говорит Маэстро, заканчивая игру, – несмотря на то, что из двадцати человек, имеющих такую возможность, сюда заходит, в лучшем случае, один.

Дама поднимает под вуалью тонкую бровь.

- О, нет, я ни в коем случае не имею ввиду Ваше любопытство, я лишь хочу подчеркнуть Вашу смелость, – он делает изящный плавный жест и извлекает из секретера стопку черно-белых фотографий, – Пожалуйста, сударыня, они в Вашем распоряжении. Поверьте, мне будет жаль с ними расстаться, они по истине прекрасны.

Сказав, он аккуратно кладет фотографии на стол, и замирает, превращаясь в неподвижную статую – серые глаза прикованы к лицу гостьи. Женщина, обтянутой в перчатку рукой, берет со стола снимки, убирает с лица вуаль, и начинает медленно их рассматривать. Гаммы чувств и арпеджио эмоций звучат в ее душе, никак не отражаясь ни на лице, ни в жестах. Фотокарточки – изображениями вниз – одна за другой ложатся на ткань обивки стола. Наконец, последняя из них накрывает собой остальные. Через некоторое время дама поднимает на Маэстро свои спокойные голубые глаза.

- Надеюсь, – говорит он, – Вы получили удовольствие не меньшее, чем получил я. Итак, Вы хотите вернуть какие-либо из них?
- Нет, – отвечает гостья, – я прожила свою жизнь. Пусть эти упущенные возможности станут ее украшением.
- Что ж, в таком случае, я еще раз выражаю Вам свое искреннее восхищение. Совершенная жизнь – это жизнь, лишенная сожалений.

Маэстро встает и протягивает гостье руку, приглашая на танец. Дама поднимается, оставляет шляпку, выходит с ним в просторный зал, освещенный множеством свечей, отражающихся в зеркальном полу. Маэстро ставит пластинку, на миг они застывают и вот – два шага; она откидывается на его руках, расслабляется; поворот, раскачиваются черные локоны; па, застывшее на миг движение; поворот… Их танец – совершенное танго, танго лишенное желаний.

Музыка: Astor Piazzolla “Milonga del Angel”