Эрким был стройным, красивым, темноволосым парнем. Он родился в неблагополучной семье – его отец никогда не пил, зато часто бил мать, а мать пила почти все время и вымещала злость на Эркиме. В шестнадцать лет он лишился девственности с мальчиком и с тех пор отдавал предпочтение сильному полу.

Женя, которую все звали Джэйн, родилась в нормальной семье, правда родители не уделяли ей много внимания. Лесби она стала просто потому, что ей не везло с парнями. Последний ее любовник посадил ее на иглу, и однажды ночью она так захотела оторваться от всего и обнять луну, что выпрыгнула с пятого этажа и чудом осталась жива. После этого она отказалась от мужчин и от героина.

Они познакомились на шумной вечеринке у одного из общих друзей. Разговаривали весь вечер о кино. И ничего бы не случилось, если бы ночью какой-то пьяный придурок не распустил язык, обрушив на Джейн поток мата. В принципе ее запас ненормативной лексики был на порядок выше. Кроме того, у нее были холодные темно-зеленые глаза, она коротко стриглась и была в отличной физической форме, потому что занималась в свое время таэквандо. Однако, Эрким решил вмешаться и через двадцать пять минут он уже трясся в карете скорой помощи с переломами трех ребер и носа. А Джейн потом навещала его в больнице и приносила ему каждый раз свежие лилии. Она гладила его по длинным шелковистым волосам, и ей нравился их запах. Она говорила ему что-то ласково-утешительное, а он улыбался, как ребенок.

Когда его выписали, они решили отпраздновать это вдвоем на природе. Они сидели в поле, пили текилу и разговаривали, потом он положил голову ей на колени, а она нагнулась к нему и тихо рассказывала о своей жизни. А потом началась гроза и тихо говорить она не могла, поэтому она нагнулась к самому его лицу и поцеловала его в губы легко, как порыв ветра. А он обнял ее за шею и поцеловал ярко как вспышка молнии. Они занимались любовью, и после этого он еще долго не выходил из нее, повиснув над ней на руках и глядя ей в глаза. Вокруг них падала и падала вода.

Они снимали в центре квартиру, обставленную старой мебелью. Он работал официантом в ресторане и неплохо получал, она же писала дома роман. По выходным они ходили смотреть авторское кино или просто сидели дома, курили гашиш и занимались любовью. Она продолжала встречаться и спать с девочками, он же ни на кого, кроме нее смотреть не мог. Через какое-то время она, благодаря одной из своих подруг, стала писать рассказы для глянцевых журналов, и он почувствовал, что она удаляется. Она становилась известной и все чаще не возвращалась по утрам из тематических клубов и с закрытых вечеринок.

Однажды, зимним вечером он сказал ей, что получил наследство, в далекой родной стране и ему нужно будет на месяц уехать улаживать дела. Он действительно поехал на родину, оформил все за неделю, а потом, по предварительной договоренности с друзьями, вылетел в Европу и лег там в клинику, чтобы сменить пол.

Она не получала о нем известий 4 месяца, не могла до него дозвониться, и решила уже, что он не вернется, когда в одном клубе к ней подошел знакомый гей и прошептал что-то ей на ухо. Она посмотрела на парня – глаза расширились из закушенной губы выбегает капля крови.

Когда Джейн снова увидела его, она с трудом совладала с собой. Что-то пошло не так, его лицо превратилось в уродливую маску, волосы частично выпали, тело оплыло жиром, и он постоянно испытывал боль. У него не нашлось во время денег на дополнительное лечение, а теперь, похоже, было уже поздно. Она очень хотела ему помочь. Мучительно. Она хотела бы, чтобы всего этого не было. И страшно понимала, что сможет остаться с ним только из жалости, а это рано или поздно убьет его. И он тоже это понимал. Поэтому через неделю он тихо и спокойно попросил ее. На следующий день, с утра, она принесла ему букет свежих лилий и два с половиной грамма кокаина.

Гая невыразимо красива. Она спит, наполовину завернувшись в простыню. Окно открыто, ветер играет тюлем, и мягкие тени танцуют по комнате. За окном Рим, лазурное небо и тишина, раскрашенная криками птиц. Птицы приносят на крыльях пыльцу ее снов. Черные ее волосы расплескались по плечам, по кровати. Можно долго рассматривать ее волосы, в них все еще дремлет морской бриз. Они искрятся в свете солнца и слышаться обрывки чьих-то слов, чье-то молчанье. Пух с деревьев, гомон воробьев, кошачья шерсть. Она забыла снять свой жемчужный браслет. В одной жемчужине – зимняя ночь, в другой – заливные луга, в третьей – тенистый лес, в четвертой – спокойствие осени… Ее ступни по форме как лодочки. Она ходила босиком по песчаным косам и по мраморным плитам. В ее ресницах запутались воспоминания. Когда она проснется, она стряхнет их, моргнув, и увидит мир чистым.

Гая спит. Ее сон из хрусталя. У нее тонкие кисти, пальцы привыкли мягко двигаться сквозь ткани неслучайных совпадений. Она улыбается во сне – шелковистые губы, на щеках ямочки. Она проснется и увидит мир чистым.

Музыка: Please Smile My Noise Bleed

In cold light of morning while, everyone is yawning, You’re high
Placebo

Она проснулась в траве, в палисаднике, оттого что рядом проехала машина. Париж, по большему счету, еще спал, укрытый синеватой дымкой. Она поднялась, умылась в фонтане и пошла по Rue Tiquetonne. Она шла, легко ступая. Посмотрев на нее, любой местный сказал бы – “clocharde sud-américaine”. Глаза у нее были прозрачные до глубины души, а руки – как далекий дождь.

Проходя по la Butte, она остановилась поздороваться со знакомой кошкой. Рядом работал телевизор. Утренние новости. Говорили о потенциальном ядерном противостоянии США и Северной Кореи. Она взглянула, не понимая. Пошла дальше.

Утренний ангел, Аврора, ее не замечали прохожие, некоторые даже наталкивались на нее и, извинившись, быстрым шагом удалялись. У нее не было дома. Дом не был ей нужен, он ассоциировался у нее со словами “meth”, “sex” и “fuck-ups”. Сейчас она уже не помнила почему. В кармане у нее были деньги и чей-то handbook. Сейчас она уже не помнила почему.

Она пристроилась в скверике рядом с дорогим кафе, где-то на Rue des Jeuneurs, достала КПК и вошла в сеть через wi-fi пул этого заведения. В своем блоге она написала:

«Шати сегодня была грустная. Я встретила ее на Монмартре, у нее была перебита лапа. Мне кажется, она все еще не может забыть того котенка, которого съел его отец. Господи, пусть она забудет его, пусть ей станет легко».

Вечером она нашла в овраге ржавый, сломанный зонтик. Такой старый, как будто он пролежал здесь несколько веков. Впрочем, она не знала, что это значит. Она открыла зонтик и встряхнула его – фейерверк капель. Потом бережно закрыла, обняла его, и уснула, улыбаясь. Закрывая глаза, она видела лицо матери.

Михаил сидел в библиотеке для слепых и читал своими чуткими, изящными, нервными пальцами. В фойе кто-то разговаривал со служащей. Потом послышались приближающиеся шаги.

- Михаил Ясенев?

Голос был тихий и теплый.

- Да, это я, – удивился он.
- Вам посылка, пожалуйста, распишитесь вот здесь.
- Посылка? Мне?
- Да.
- О… одну минуту.

Его жизнь была одинока, темна и размеренна. Никто никогда не присылал ему посылок.

- Андрей! – позвал он, – Андрей!

Подошел служащий библиотеки.

- Андрей, – его голос выдавал волнение, – мне пришла посылка, не могли бы Вы, пожалуйста, прочитать мне извещение?

Андрей взял бумагу и прочел.

- Да… да, конечно, мне нужно расписаться. Прошу Вас, Андрей, покажите мне где.

Андрей направил его руку. Положил коробку рядом, на стол.

- Благодарю Вас. Спасибо.

Послышались удаляющиеся шаги. Он попытался вернуться к чтению. Палец автоматически скользил по колее строки, но мысли убегали от нее. Через несколько минут, не выдержав, он взял коробку, надел в гардеробе свое пальто и направился домой.

Он сидел в гостиной, обертка валялась у него под ногами. Пальцы гладили прохладный, загадочный для него, материал коробки. Пробегали по граням, по днищу.

Желто-зеленые, сочные яблоки. Бело-алые, нежные лилии. Бурая, теплая глина. Рассыпчатый морской песок. Гладкий хрустальный шар, который помнит все прикосновения. Снежок, которым он бросил в любимую девушку на втором курсе института. Мамин платок, которым он завязывал глаза, когда играл во дворе в прятки. Модель самолета, которую подарили ему коллеги по работе на юбилей. Любимая погремушка дочери. Духи самой первой его девушки. Серьги его покойной жены. Старинная монетка, которую он нашел на Кипре, а потом потерял. Зеленый чай с жасмином в горячей кружке и запах, который…

Он попытался открыть коробку. Пальцы шарили в поисках замка. Ничего. Он перевернул ее раз, другой, третий, десятый. Ощупал ее всю, нажимал и скреб. Осторожно простучал. Ничего, никакой зацепки. Вдруг ему показалось, что в углу стоит тот, кто доставил посылку. Молодые, серо-синие глаза внимательно смотрят на него. Может быть чуть-чуть грустно. Он помотал головой и дотянулся до телефонной трубки.

- Алло, Аня?
- Здравствуй, дочка. Послушай, ты не могла бы сейчас ко мне заехать, если тебя не затруднит.
- Да, прямо сейчас. Пожалуйста. Мне это важно.
- Да, конечно, я понимаю, но…
- Видишь ли, сегодня мне принесли в библиотеку посылку, но я не могу ее открыть…
- Почему ты так говоришь? Неужели, мне не могут принести посылку?
- Нет, не знаю.
- Нет, там не было указанно. Ты можешь сегодня приехать?
- О, ясно. Да, конечно, я понимаю. А когда у тебя будет время?
- Даже так. Ну что ж, извини, что побеспокоил, удачно тебе съездить.
- Нет-нет, все нормально, не переживай. До скорого.
- Да нет, ну что ты, зачем ты будешь тратить свой отпуск? В самом деле, ну зачем тебе там со мной скучать?
- Да нет, правда, не стоит. Ну что мне, в самом деле, там делать? На что мне там, хе-хе, смотреть?
- Да. Конечно, ничего. Ты же знаешь, моя жизнь сейчас в книгах, мне гораздо интереснее читать, чем…
- Да, конечно, милая, беги. До скорого.
- Да. Рад был тебя услышать.

Он медленно положил трубку. Посидел. Тяжело встал и подошел к комоду. Выдвинул верхний ящик, достал оттуда револьвер. Пальцы быстро пробежали от рукоятки по барабану – к стволу. Он делал это довольно часто. Сжал в тонкую полоску губы, выдвинул второй ящик, достал коробку патронов, вскрыл ее. Выкинул барабан и тщательно, один патрон за другим, зарядил. Захлопнул барабан, снял предохранитель, взвел курок, вернулся и сел в кресло. Сердце глухо стучало в груди. Некоторое время сидел, автоматически насвистывал какую-то старую-старую мелодию. Приставил пистолет к подбородку и начал мысленно считать до семи. Один… Два… Три… Четыре… Пять… Шесть… Вдруг на столе что-то щелкнуло, он шумно выдохнул. Грудь зашлась, как будто он вынырнул из воды, кровь прилила к лицу. Медленно-медленно он опустил револьвер на пол. Протянул руку к коробке и открыл ее. Зажмурился. Медленно наклонился. Глубоко вдохнул, задержал дыхание, выдохнул, успокаиваясь, открыл глаза и увидел.

Тот, кто принес посылку, улыбнулся в углу.

Ночь поднялась над лугом как черный аист. У реки пел соловей, а в дальней деревне пели песни. Пели красиво. Здесь, на лугу, рядом с рощей, было тихо, и светили звезды.

- Знаешь, как это бывает, – тихо сказал Иван, – все валится из рук. Как будто что-то сломалось внутри и не можешь сосредоточиться. А сломалось вроде давно. И порой живешь нормально, как все, работаешь, а порой – раз… и не до чего. Хватаешься за какое-то дело, а оно не цепляет. Некоторые пьют, и ты, вроде, пьешь, но тоже не цепляет.

Они сидели на стволе поваленного дерева, над обрывом, луг под ними укрыл туман, поблескивала река. По горизонту расплескали свои огни дома каких-то городов и деревень.

- Тоска, такая. Хочется срочно пойти куда-то, к кому-то, что-то такое делать, чтобы ее прогнать. Ну а на самом деле, конечно, хочется, чтобы был человек, которому можно все рассказать, а еще лучше, может быть, помолчать и который бы все понял.

Он затянулся трубкой, медленно выпустил струйку ароматного дыма и снова затянулся.

- А понять, это такое дело – тонкое. Потому что, ну если он – или она – скажет: «Да, да, слушай, ну я понимаю, да. Бывает. Это пройдет. На всех порой находит», и ты тогда думаешь: «Вот умник. Понимает он». Потому что твоя тоска – она уникальная и единственная во всем мире. Потому что это не просто так – пойти и кому-нибудь про нее рассказать. Нужен какой-то такой момент. Чтобы вот раз, и стало понятно, что вы друг друга поняли. А дальше уже можно и песни петь и пить, в общем, что угодно делать.

Из леса вылетела сова и бесшумно полетела над лугом. Налетел легкий ветер, принес запах тумана. Где-то очень далеко проехала машина.

- А иногда кто-нибудь придет к тебе и расскажет что-то такое. И ты его поймешь. Или не поймешь, но постараешься понять. И, может быть, если совсем не поймешь, он тоже подумает про тебя как-то так и станет грустно. Что ж тут сделать? Все привыкли.

Показалась луна. Иванова спутница посмотрела на нее и улыбнулась каким-то своим мыслям. Немного грустно улыбнулась, но очень хорошо. Глаза у нее были красивые, волосы распущены и пахли травами. Иван выпустил колечко дыма, затянулся снова и ничего не заметил.